18:01 

Название: Болезнь
Пейринг: Юрген/Джон Престон
Рейтинг: PG-13
Размер: мини


Слежка за ним продолжалась вплоть до дня X.
Он не мог сделать ни одного звонка от нас, ни одного из своих совершенно отточенных движений без того, чтобы мы не узнали об этом. Мне докладывали буквально о каждом его вздохе – любой повстанец, как и любой клерик, знал, как важно дыхание для чувствующего – и я, как все вокруг, оказался убежден в том, что он – кристально чист и честен. Я со все возрастающем волнением наблюдал, как разгорались безудержные, непривычные страсти в этом пришельце, как тревожно и неуверенно – но он раскрывался им навстречу. Мой наметанный взгляд улавливал мельчайшую дрожь, пробегающую по его телу и уходящую в пространство через вздрагивающие кончики пальцев в перчатках, каждое дерганное движение кадыка под высоким глухим воротничком, каждое сдержанное движение желваков на нечеловечески красивом лице. Я мог считывать его рождающиеся чувства, как компьютер – базу данных, более того – я мог их направлять, как будто был путеводителем, распорядителем какого-то эксперимента. Осознание превосходства над чужаком однажды превратилось в самое упоительное ощущение во всей моей беспросветной подпольной жизни, и, как я ни пытался, мне не удалось ни предотвратить, ни уничтожить это чувство.
В редкие минуты я признавал перед самим собой силу клериков. Даже этот человек, Престон – он был более приспособлен к лидерству в подполье – когда я уже необдуманно, безрассудно наслаждался самыми разными чувствами к нему, он, вероятно, меньше всего в этом мире заботился обо мне. И это было разумно.
Парадоксально, но глава оппозиции, борющейся за возможность чувствовать, был просто обязан отметать все чувственные соображения – но я этого не сделал. Позже бороться с этим было бы уже бесполезно, чувства – как смертельная болезнь, которая, дай ей хоть несколько дней форы, разрастется внутри тебя и сожрет все, до чего дотянется.
Я заметил его интерес к классической музыке и импрессионистической живописи. По странному совпадению, в моем личном помещении находилась полка со старинными образцами виниловых пластинок – Бах, Моцарт, Бетховен, Шопен, чего только не удалось спасти – и несколько подлинников известных в свое время картин. Здравый смысл и память подсказывали, что я пополнил музыкальную коллекцию еще в первые дни после появления у нас Престона, одного взгляда в его глаза хватило для того, чтобы понять – однажды он захочет все это услышать.
Когда-то мне говорили, что из меня выйдет первоклассный клерик с безупречным интуитивным чутьем. Вероятно, оно так и было бы в действительности; с приходом Джона я вдруг начал задумываться о том, чего избежал. Пришлось ли бы мне, как ему, когда-нибудь вырваться из под прозиума и ощутить? Был бы я лучше его, чужака? И встретились бы мы раньше, намного раньше – там, среди одинаковых человеческих штампов, а, встретившись, запомнили бы друг друга?
Когда мысль о том, что – нет, вероятнее всего мы стерли бы образы друг друга из памяти за ненадобностью и разошлись – вызвала неожиданную острую боль, кольнувшую в заколотившееся сердце, я понял, что какая-то из железных подпор во мне заржавела и обрушилась под влиянием этой поражающей чувственной болезни.
Я решил привести его в свою комнату спустя пару недель после знакомства. На самом деле это было безумием, ведь проштудировать за столь короткое время такого незаурядного профессионала, как он, было слишком сложно. Но я взял на себя немыслимую смелость – судить по глазам. С обычными клериками такой номер не проходит, но Престон смотрел слишком по-человечески, слишком чувственно. Так, что я ощущал нездоровый жар в теле, стук сердца прямо в горле и непреодолимую жажду смотреть на него, говорить с ним, объяснять ему – потребность его присутствия при мне.
- Да, это – Людвиг ван Бетховен.
Мне доставляло огромное удовольствие наблюдение за ним, как чутко и восприимчиво он учился воспринимать все вокруг себя. Забавно и волнительно одновременно оказалось следить, как застегнутый на все пуговицы форменного черного френча, клерик стоял посреди моего личного бедлама, оглядываясь, наверняка отпечатывая в своей идеальной памяти все детали, вроде электронной гитары в углу и старых выцветших фотографий, в беспорядке пришпиленных иголками к стене перед рабочим столом. Стоило ему увидеть полку с пластинками, как его, как будто против воли, потянуло к ним, я заметил, как каменно напряглись его плечи.
- Почему именно он, Бетховен? – спросил я, разглядывая его пальцы, скользившие по неровным поверхностям пластинок, по наклейкам с именами композиторов, как тонкая и чувствительная игла древнего граммофона, как будто он слышал шипение и шорох соприкосновения подушечек пальцев и пластины.
- Это было первое, что я услышал после…
Он действовал так, как будто уже был знаком с устройством аппарата – положил пластинку, аккуратно поставил иглу, и я успел подумать – скольких из нас он успел убить, чтобы так свободно обращаться с вещами, которых в доступе наверху уже очень давно не было.
По какому-то стечению обстоятельств первой на пластинке оказалась Апассионата – я знал, что ее нельзя было слушать Престону. Его идеальный профиль заострился, пальцы сжались до побелевших костяшек, и я в молчаливом потрясении несколько минут наблюдал воплощение Грамматона, раздавленное тем же, что его породило, возможно, настолько глубоко осознавшее свои непоправимые ошибки, что я внутренне холодел от страха за это еще несовершенное сердце, непривычное к подобной тяжести – единственным желанием в этот долгий момент стало откинуть иглу, схватить его за безупречно прямые плечи, заставить взглянуть глаза в глаза и сказать, что теперь он не вправе винить и уничтожать себя, что теперь для него все стало иначе – но я не мог этого сделать. Если он хотел узнать, то он должен был слушать.
- Почему ты решил возглавить сопротивление? – спросил он, когда музыка оборвалась, и поднял иглу, подошел к моему столу и принялся медленно перебирать вещи, которые на нем лежали. Он стоял совсем рядом со мной, и я внимательно вглядывался в его бесстрастное лицо, в темные глаза, прикрытые ресницами.
- Потому что посчитал это правильным, - ответил я загадочно даже для самого себя; ощущения настолько разъедали меня, что я не мог уловить мыслей рядом с ним.
На столе лежали бумаги, исписанные моим узким неразборчивым почерком, и он медленно провел по одному из листов пальцами, затем прикрыл глаза и заскользил по буквам, как будто пытался прочесть написанное, разобрать отдельные знаки одними только кончиками пальцев:
- Необычная бумага… - проговорил он негромко, и я вздрогнул – впервые я видел перед собой такого чувствительного клерика, он буквально впитывал в себя всю информацию извне, считывал мельчайшие раздражители и толковал их с точки зрения человека с обостренным восприятием, даже для подпольщиков такая восприимчивость была необычна и встречалась в наших рядах нечасто.
- Да, это образец 1989 года.
- Какой смысл ты вкладываешь в понятие «правильно»?
Он трогал все, что было вокруг, он оказался на первой стадии развития, когда животная часть еще не вполне отделена от человеческой, и осязание – сильнейший инструмент для познания мира, его пальцы понимали больше, чем взгляд. Я чувствовал, что мне совсем не неприятно его глубокое вторжение на мою территорию, хотя инстинкт самосохранения должен был автоматически держать меня в напряжении при виде клерика в таком запретном для чужих месте, как личная комната – такая комната была у каждого из чувствующих, и каждый берег ее больше всего, что еще имел. Но я хотел научить его, я чувствовал себя ответственным за его раскрывающуюся душу, и я мог без конца наблюдать за тем, как он, невозмутимый на вид, изучал свою новую реальность.
- Правильно то, к чему нас склоняют чувства, - я замер в задумчивости, ослепленный неожиданным и сокрушительным порывом, - то, чего хочет сердце.
Он повернулся ко мне, уловив в моем голосе новую интонацию – такое острое интуитивное внимание было не свойственно клерикам – и взглянул глазами, в которых нельзя было что-либо прочесть; височная артерия у него над скулой вздрагивала размеренно и ровно, но грудная клетка на долю секунды поднялась необычно высоко и вновь опала, сдерживаемая контролем, который, наверное, никогда не вымоется из крови Престона. Наверное, я зря не прокашлялся, прежде чем говорить, чтобы убрать из голоса диковатую хрипотцу, и слишком пристально, если не жадно, смотрел на него. Хотя теперь, когда слова, расставившие все на свои места, были произнесены, это было не важно – результат отчетливо вырисовался у меня в сознании, и ничто не могло бы его изменить.
Я приблизился к нему и решительно обнял за талию; совершенная фигура легла в мои объятия как влитая, грудь в грудь, прогиб поясницы – под мои ладони. В темных и по-прежнему бесстрастных глазах судорожно расширился зрачок, и лишь поэтому я понял – его взгляд растерянный. Я поцеловал его, и клерик в нем не смог меня оттолкнуть, а человек еще не сумел ответить – его губы были прохладными, твердыми и уверенно сомкнутыми, но я не сразу смог оторваться от них. Я знал, что он прислушивался к ощущениям, поглощал новую порцию информации, пытался сдерживать ускоряющиеся удары сердца и привести мгновенно спутавшиеся мысли в порядок. Сам я был на грани того, чтобы сорваться в пропасть тех чувств, которые сдерживал долгое, очень долгое время – я хотел быть подобным клерику без приема прозиума с самого начала сопротивления – и в последние дни он только подхлестнул меня. Может быть, без появления Престона я держался бы еще годы, до тех пор, пока нам не удалось бы выйти из подполья, но теперь… все пути к отступлению были перекрыты, я был болен смертельно и неизлечимо.
Я был болен чувствами.
Когда я смог отстраниться и взглянуть ему в лицо, то увидел, что удержаться ему не удалось – на высоких скулах выступил яркий румянец, глаза остались закрытыми, а губы его приоткрылись, как только я перестал их касаться. Теперь я мог поверить в то, что передо мной было самое совершенное оружие, потому что красота его была убийственна.
- Сделай это еще раз, - голос его тоже не выдержал и упал до шепота, услышав сам себя он открыл глаза, и я угадал его желание отступить, но не дал ему полностью прийти в себя и поцеловал снова, впившись в приоткрытый рот, медленно и сильно кусая его губы, касаясь языком его ровных зубов, которые не смыкались и позволяли проникнуть глубже.
Других доказательств было не нужно – клерик уже давно пристрелил бы меня, а я продолжал облизывать его чуть сладковатые губы и прижимать к себе тело, которое казалось вылитым из металла, но теперь – из металла плавкого, горячего; через несколько секунд, которые тикали в моем мозгу, он вдруг вцепился стальными пальцами в мои предплечья и негромко застонал, наконец позволяя себе ощущать.
Его тонкая кожа не шее оказалась солоноватой, с запахом чистой, «верхней» воды и очень холодного одеколона, скулы были такими жесткими, какими казались на взгляд, а спина под тканью френча – соединением напряженных тугих мышц, которые необходимо было смять и расслабить. Я держал в руках самое недосягаемое существо – человека сверху, закованного в разум, в многолетний профессионализм, в черную форму и в железную волю – которую теперь я снимал с него вместе с одеждой. Я все еще боялся за его сердце; но остановиться уже было нельзя, никакая подготовка Грамматона теперь была не помощник.
Следующей на пластинке оказалась Мелодия Любви, ее Джон слушал, сидя на моей постели в форменных брюках и с расслабленными обнаженными плечами. Я не стал говорить ему название, потому что знал – он найдет его сам, по базам данных, по архивам и кремационным справкам, а теперь он был на грани того, что мог почувствовать, и странное слово «любовь» было бы лишним на этот раз.
- Завтра наш день X.
- Я знаю, Юрген.
Чувства после прозиума были похожи на атомную войну – уничтожали все, что было прежде, до них – но в Престоне никогда не исчез бы клерик, безупречная интуиция, отточенная логика, чутье – все это давало ему знания на шаг вперед, теперь ни один мускул в его теле не напрягся, желваки не врезались в кожу, пальцы не сжались до похрустывания в суставах – наверняка, он уже был готов к проведению операции и продумал все гораздо раньше нас и за нас. Он был рожден сотрудником Грамматона, и этого у него не отнимали никакие переживания.
Или – его болезнь была только лишь в начальной стадии.

@темы: Фанфикшн

Комментарии
2011-09-26 в 18:59 

R.-z [DELETED user]
Черт, очень образно и.. вкусно получилось :3

2011-09-26 в 20:34 

redBastinda
Они все фантазеры, наши шефы
Браво! Образно и чувственно.

2011-09-26 в 21:33 

Lexiam
хочу спасти мир!
Мне понравилось)

2011-09-26 в 21:42 

Meethos
Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. (Пс.22:1-3)
Даже под впечатлением!

2011-09-27 в 03:58 

R.-z, redBastinda, Lexiam, благодарю! рад за себя, за вас и за клерика с Юргеном. 8)
Meethos, почему же "даже"? оказаться под впечатлением - это прекрасно, нужно к этому стремиться *смеюсь*

2011-09-27 в 10:52 

Johanicot
с необычной стороны подход! очень здорово!
было приятно прочесть)

2011-09-28 в 17:35 

Meethos
Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. (Пс.22:1-3)
герр Йобст, В таких случаях обычно пишут "я фанфики не читаю, но..." Именно так и есть. Но вот увидел что фанфик про Юргена и не удержался. А фанфик впечатляющий. Не пожалел!

2011-09-28 в 18:45 

Zug Wicked, да в чем же необычность?) по-моему, стандартно для фанфикшена.
Meethos, нравится вам этот персонаж?)
благодарю, но отчего ж обычно не читаете?

2011-09-28 в 21:29 

Meethos
Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться. (Пс.22:1-3)
герр Йобст, Могу ответить даже за предыдущего оратора. Написано славно. Наверное, в том и необычность.

От себя. Да. Нравится. На волне интереса к Уильяму Фихтнеру персонаж заиграл новыми красками. Даже вот пересомтрел кино, оно в каком-то разрезе уже стало не про клерика Престона.
Ну так, каждому свое, кто-то читает фанфики, а кто-то нет.

2011-09-28 в 23:26 

Johanicot
герр Йобст, необычность в том что герои не ведут себя как две шестнадцатилетнии девы)
ну и написано с идеей, написано и вправду славно)

     

Equilibrium

главная